Эксклюзивное интервью с ведущим экспертом аукционного дома «Корнерс» Виктором Федчишиным об интересных явлениях и проблемах в современном изобразительном искусстве и арт-бизнесе.

«itogi.ua» часто пишут о современном искусстве. О культуре вообще. Безусловно, аукционный дом «Корнерс», который недавно начал свою работу в Украине, не мог нас не заинтересовать.

«Корнерс» уже не первый раз выставил на торги прекрасную коллекцию старого русского и украинского искусства, а также кое-что из современной актуальной живописи. Предъаукционные показы этого дома уже стали ярким событием в культурной и светской жизни Киева.

Мы встретились с ведущим экспертом дома «Корнерс» Виктором Федчишиным. По образованию он – архитектор. Эрудиция и глубокое знание искусства – отличительная черта нашего собеседника. Беседа получилась очень содержательной, надеемся, наши читатели согласятся с этим.

– Как так вышло, что Вы перестали заниматься архитектурой?
– Дело в том, что искусством, искусствоведением, продажей произведений искусств я занимаюсь гораздо больше, чем архитектурой. Примерно с 15 лет.

– С 15 лет продаете искусство?
– Да. У меня мама занималась этим как хобби. То есть, она известный коллекционер...

– Видимо, корни именно в этом?
– Безусловно. Это, конечно, семейное воспитание, семейные традиции, и отсюда любовь к искусству, к живописи, декоративно-прикладному искусству.

– Но Вы поступили на архитектуру. Не стали заниматься живописью, становиться живописцем, монументалистом?
– Нет. Были совершенно меркантильные соображения, просто я знал, что не поступлю в Академию художеств, поэтому…

– А что значит «не поступлю»?
– Просто знал, что мне светит поступить именно на архитектуру. Архитектуру я очень люблю. Занимался архитектурой и сейчас занимаюсь.

– Окончивши архитектурный факультет, Вы вернулись к тому, к чему был зов души?
– Безусловно.

– Мировой художественный процесс, который существует сейчас, – глобален. Это – огромные деньги, инвестиции, аукционы. Украина, все-таки, является обочиной этого художественного процесса? Или со времен Независимости мы как-то органично в него входим? Насколько я помню, у Ройтбурта самая дорогая работа, из украинских художников, была продана за 90 тысяч фунтов стерлингов. Это, как бы, наивысшее достижение украинского современного искусства. Украина – это обочина, или мы, все-таки, медленно, но вливаемся в основной поток и займем там достойное место?
– Я бы не сказал, что Украина – это обочина. У Украины своя дорога, у Западной Европы – своя. Дело в том, что, опять-таки, русско-украинская живопись, она всегда окраина. Подавляющее большинство художников. Потому что, опять-таки, для мирового художественного процесса интересны, в глобальном масштабе, единицы художников, которые оказали глобальное влияние на развитие мировой живописи. Это, прежде всего, художники авангарда, русского и украинского. Это, действительно, то принципиально новое, что было внесено этими художниками в мировой контекст. Художников очень тяжело разорвать, распределить территориально. Казимир Малевич – это русская или украинская живопись? Или Хаим Сутин, Марк Шагал? То есть эти художники, конечно, родились здесь… Скажем, Марк Шагал родился, сложился как художник, на территории Российской империи, чуть-чуть захватил СССР, но, в основном, творил на территории Франции, Соединенных Штатов. Такие имена очень тяжело разорвать, причислить к какой-то одной нации или какой-то другой. Их творчество обогащает мировую живопись. Это как Ван Гог. Тяжело сказать, он голландец или француз. Это мировая живопись.

– Но, все-таки, мы говорим только об авангарде, и только что мы его упомянули. Вы не первый, кто мне сказал, что наше искусство, современное, например, интересно на самом деле только выходцам и наследникам этой культуры. Нынешние власть имущие, очень богатые люди приобретают искусство российское и украинское только тогда, когда они сами живут здесь, или выходцы отсюда. Это так?
– В основном – да. Конечно, большая часть коллекционеров, это – выходцы либо из России, либо с Украины. Менталитет, безусловно. Я вот говорю, что каждая страна любит своих покойников. Точно так же, Россия и Украина. В основном это локальное искусство.

– Трудно себе представить, чтобы миллионер француз или миллионер, не Абрамович, а настоящий англичанин по происхождению до мозга костей, взял и захотел купить какого-то русского художника. Это, наверное, трудно себе представить?
– Почему? Они могут это покупать, но единственное: есть разумные цены на эту живопись. И они вряд ли их переступят. Для них русско-украинская живопись все же провинциальна. Для них украинской живописи вообще не существует, есть русская живопись, как бы нам это не казалось не правильным и неприятным.

– Мне так не кажется, для меня родной язык – русский…
– Для меня тоже. Они воспринимают все равно это как единое постсоветское пространство. Все равно это для них – большая Россия. Они готовы покупать эту живопись, но, опять-таки, она стоит в ряду со скандинавской живописью, американской живописью, но это для них одно поле. Скажем, Шишкин – это для нас ШИШКИН, опять- таки, величина в русской живописи. Для них – это все равно один из художников Дюссельдорфской школы. По сути дела, Шишкин и является художником Дюссельдорфской школы. Он сложился как художник, именно в Дюссельдорфской школе.

– Мы говорим сейчас о коллекциях и раритетах. А о современном искусстве, украинском? Оно не на обочине современных мировых тенденций? Центр Пинчука сейчас пытается привозить сюда много «оттуда», с Запада, чтобы мы имели возможность посмотреть. Можем ли мы подобного уровня проекты привезти туда? Захотят ли их выставлять в Бельгии, Брюсселе, Париже?
– Безусловно, мы можем привезти, но опять-таки, я хочу сказать, что у Украины свой путь развития, у Западной Европы немножко свой. Дело в том, что те процессы, которые Западная Европа прошла, скажем, в 50-60-е годы прошлого века, наши художники проходят только сейчас. То есть, для Европы в большинстве случаев это пережевывание старого. Это не является настолько актуальным зрелищем или явлением.

– Животков, например, для них – это 50-е годы.
– Да. Это перепев абстрактного экспрессионизма, тот же Полок и другие. Я прекрасно отношусь к творчеству обоих братьев Животковых. Все ученики Тиберия Сильваши – это очень интересно, но это интересно именно для украинского пространства. Это воспринимается в определенном контексте.

– Как школа Сильваши?
– Безусловно. Может быть не школа, а отражение Тиберия Сильваши. Во всяком случае, мне так кажется. У Украины свой путь развития, это было всегда, и стесняться этого не надо. Те закономерные этапы развития живописи, которые должна пройти Украина, она проходит. Нельзя это переплюнуть или перепрыгнуть.

– Современное искусство, то, которое расцвело на Западе в 50-60-е, а у нас сейчас. Является ли это объектом уникального творчества, уникальных проявлений духа или во многом, это все-таки продукт пиар-технологий? Не очень хотелось бы называть сейчас фамилии…Например, Гапчинская или еще кто-то, во многом интерес к этим художникам искусственно создается и подогревается долгие годы. Но, я сомневаюсь, что наш потомок, такой же искусствовед, лет через 50 или 60 с восторгом и уважением будет относиться ко многим нынешним художникам, которые сейчас популярны и известны.
– Я бы сказал так: "лицом к лицу – лица не увидать". Я не буду расписываться за своих потомков, или за людей, которые будут заниматься искусством когда-нибудь потом. Поживем, как говорится, и увидим. Но, я абсолютно согласен с тем, что есть художники, о творчестве которых не приходится говорить. Я тоже не буду называть фамилии, но это действительно, в основном, пиар-технологии. Но тут ничего нового нет, опять таки, Западная Европа, Великобритания, все это проходят. Например, галерея «Саачи»...

– В 18 веке невозможно было себе представить, чтобы художник был создан с помощью искусственной репутации. Это стало возможно только в 20 веке.
– Ну почему? Искусственная репутация – это менеджмент, это покровители. В 18 веке были покровители. Был Пьетро Краза, Бронте Тьерри, который покровительствовал художникам. Был тот же Людовик XIV, который покровительствовал Клоду Лоррену или Николя Пуссену. Был тот же канцлер Седье, за счет которого тот же Николя Пуссен жил в Италии, творил.

– Они производили определенный уникальный продукт, эти художники.
– Это с нашей точки зрения уникальный продукт. То, что наше поколение ценит в искусстве. Я могу сказать, то, что, с моей точки зрения, действительно останется. В искусстве все субъективно. С точки зрения «Саачи», останется тот же Демьен Херст. Один из самых раскрученных авторов. Это, прежде всего, продукт пиар-технологий. Так же очень во многом, тот же абстрактный экспрессионизм, американский, это продукт технологий, американских. Америка после Второй мировой войны вышла одной из стран победителей. До 40-х годов в Америке не было ничего принципиально нового в искусстве. Была государственная программа по раскручиванию и поддержке. Почему из всех абстрактных экспрессионистов, если мы их возьмем, самый раскрученный, самый дорогой, это Джексон Поллок. Почему? Потому что, он – единственный чистокровный американец.

– И оказался в нужное время в нужном месте.
– В нужный момент, в нужное время. Почему не Декунин? Почему не Марк Ротко? Почему не Джаспер Джонс? Последний, кстати, из ныне живущих абстрактных экспрессионистов. Именно Поллок, он единственный чистокровный американец.

– Из этого, вытекает следующая мысль... Представим себе, что я – очень богатая женщина и решила осознанно вкладывать деньги в искусство, именно делать капиталовложения. Не вытекает ли отсюда, что вложенные деньги в искусство очень часто могут быть подвержены девальвации, потому что, если нечто является продуктом технологии, а не уникально само по себе... Золото само по себе имеет свою стоимость. Она может колебаться, но золото остается золотом. Не возникает ли мысль, что часто девальвации подлежат те вещи, те произведения искусства, которые приобретаются из расчета вложения в них капиталов?
– Если мы рассматриваем живопись с точки зрения инвестиций, прежде всего мы должны отдавать себе отчет, когда мы хотим вернуть эти деньги. Одно дело, что это какой-то краткосрочный вклад, скажем, на полгода, на год, другое дело. Среди украинских художников, с моей точки зрения, художников пять-шесть, которые ликвидны и востребованы на вторичном рынке. То есть принципиальное отличие, скажем, старой живописи от современной: большинство современных художников не востребованы на вторичном рынке. К сожалению, должен это констатировать. То есть, если Вы покупаете работу за 10 тысяч долларов, вы потом не знаете, куда ее нести и продавать. Одно дело, если мы это приравниваем к вещи, которую покупаем. Мы знаем, что мы ее относим и все. Выкинем, подарим кому-то. Другое дело, когда мы говорим о живописи, мы все-таки хотим рассматривать это как средство инвестиций. С моей точки зрения, опять-таки подчеркиваю, в искусстве все субъективно. Могу назвать художников, которые востребованы на вторичном рынке. Прежде всего – Саша Ройтбурт, тот же Цаголов Вася, Олег Тистол, Арсен Савадов, Гнилицкий. Эти художники востребованы на вторичном рынке. Опять-таки, если ко мне принесут эти работы, я могу предложить за них какую-то деньгу.

– Чичкан тоже входит в это число?
– Я не хочу комментировать творчество данного художника.

– Кстати, оно продалось на аукционе?
– Да, продалась эта работа, но это грамотные пиар-технологии. Кроме всего прочего. Но это не со знаком «минус». Он занял свою нишу в украинском искусстве, от этого никуда не денемся, можно по-разному относиться, но как коммерческий продукт он востребован. Последний проект "Дерьмо энд золото", был проспонсирован. Спонсор доволен. Единственная из работ, которая была выставлена, и она продалась.

– Леонардо был забыт на несколько столетий.
– Не только Леонардо да Винчи. 19-й век открыл очень многих художников. Английскую школу открыли, Вермеера, Джорджо де Ла Тура, те имена, которые сейчас гремят, это все 19-й век.

– Был подъем интереса к постсоветской живописи, к авангарду и современному искусству, все во времена перестройки. Сейчас перестройка закончилась, все стабилизировалось, все страны разбежались по своим квартирам... Сейчас художники в совершенно другой ситуации оказались? Бума востребованности больше нет. Как происходит галерейный процесс, что происходит в арт-бизнесе? Арт-бизнес в Украине в очень печальном положении. Художников талантливых у нас намного больше, чем на Западе, но у них есть возможность себя проявить и зарабатывать? Что Вы думаете по этому поводу?
– Знаете, не могу сказать насчет того, много ли у нас талантливых художников. Думаю, что да.

– А арт-бизнес, который пошел на спад?
– Это закономерное развитие арт-бизнеса. Не бывает такого, что арт-бизнес всегда стремительно идет вверх. Как и любой бизнес. Есть точки пика, есть точки падения. Безусловно, сейчас не только арт-бизнес переживает точку падения. Я бы сказал, что арт-бизнес начинает уже выходить из этого крутого пике. То же самое – недвижимость. То есть, ничего нового нет. Если бы только арт-бизнес пошел вниз, тогда бы мы могли говорить о каком-то творческом кризисе или еще чего-нибудь. Но это глобальная тенденция, как это не печально. Но сейчас вот, с этого года, я думаю, что будет уже выруливать ситуация. Ну вот, наш аукцион, аукцион «Корнерс», последние два аукциона прошли очень хорошо. Практически 60% сразу продаж, это очень высокий показатель.

– На благотворительном концерте, который проводил Киевский сигарный клуб, была одна работа, французский женский портрет. Он не продался на аукционе.
– Люмьер. Не продался.

– Почему? Он был очень дорог?
– Не было человека на данном аукционе, который бы за него боролся. Но, во всяком, случае сейчас его уже нет, его купили.

– Почему недооценено искусство соцреализма, и вообще, что Вы думаете об этом периоде?
– Я бы не сказал, что оно недооценено. Я могу сказать, что некоторые, я уточню, некоторые художники недооценены. Прежде всего, это художники, так называемые, «новоконформисты». Это художники, которые находились в оппозиции к официальному советскому искусству в 60-70-е годы. Я подчеркиваю, это относится к украинским художникам, потому что в России эти художники уже как бы обласканы, то есть, Россия идет немножко впереди этого процесса. Такие художники, как Григорьев, Лымарев, Лерман – я их люблю, но они действительно еще по-настоящему не оценены, этот процесс еще впереди. Я думаю, если бы не кризис, то цены на них бы поднялись. Что касается обласканных властью художников, так называемых народных художников СССР, это Николай Петрович Глущенко, Сергей Федорович Шишко, Алексей Алексеевич Шовкуненко. Я не скажу, что они недооценены, но практика показывает, что цены на них были чуть-чуть перегреты или не перегреты. Трудно сказать. Они абсолютно по достоинству были оценены. Что касается среднего блока живописи, «фондовской» живописи, это, прежде всего, тот блок, который интересует западных коллекционеров. Почему? Потому, что для них, опять-таки, это своего рода украшение интерьера. Вот этот блок в основном был на пике популярности в начале 90-х годов, когда львиная доля покупок приходилась именно на иностранцев, которые приезжали в СССР, вернее в Украину, тогда уже, после Независимости. Именно они были покупателями этого блока. Сейчас этот блок немножко просел. То есть, востребованы либо очень коллекционные вещи, скажем, те художники, которых я называл, либо что-то интерьерное, с детками, какие-то жанровые вещи. Это то, что касается советского искусства. Я опять-таки подчеркиваю, послевоенного. Это период с конца 40-х годов до конца 80-х годов.

– Как Вы думаете, что интересно привезти в Европу из современного украинского искусства? Например, в столицу Евросоюза, в тот же Брюссель.
– В Брюссель? Прежде всего, я не думаю, что это современное украинское искусство. Я как человек, занимающийся старым искусством, скажу, что этим удивить Европу или Запад нельзя, то есть, Европа всем этим приелась. Я бы привез Собачку-Шостак. Это народное искусство, украинское, я бы привез работы Марии Примаченко. Это я бы безусловно туда привез. Почему? Напомню, что на всемирной выставке, если я не ошибаюсь, 1937-й год, в Париже, были выставлены работы Ганны Собачки-Шостак. Знаменитый павильон «Дефане», который, кстати, был напротив павильона III-го Рейха. Наших художников встречал сам Анри Матис. Тогда один из членов советской делегации, по-моему, Дейнека, говорит: "Как бы нашим художникам можно было в Париж приезжать, брать уроки, мастер-классы у французских мэтров?" На что Анри Матис сказал: "У вас такие художники, что это нам надо у вас учиться". Гана Собачка-Шостак, это народный художник.

– Ее работы сейчас находятся в Украине?
– Да, работы в основном находятся в музее. В Лавре очень много работ. В Национальном музее. Это то, что я бы повез. Это, опять-таки, моя точка зрения. Современные галереи естественно заинтересованы в продвижении тех художников, с которыми у них контракты, с которыми они работают, поэтому они бы повезли свое. Если бы я был куратором, я бы постарался вывезти музейную коллекцию. Показать параллельные этапы развития, те процессы, которые проходило западноевропейское искусство, в частности Франция 10-20-30-е годы, тот же «фовизм», который тогда был на пике популярности, то же творчество Андрэ Дерена, Анри Матиса, и то, как развивалось украинское искусство. То есть, те люди, которые не имели академического образования, в отличие от французов, а занимались только народным творчеством. Насколько это параллельно шло в развитии.

– Скажите, пожалуйста, Вы эксперт, вся ваша жизнь и работа проходят в искусстве, искусство вокруг Вас, у Вас есть любимые периоды, любимые художники, что-нибудь эдакое, при виде чего у Вас замирает сердце?
– Я как патриот Украины очень люблю украинскую живопись. То, что я люблю, это, конечно же, украинско-русское искусство рубежа 19-20 веков, так называемый "Период союза русских художников". Несколько мастеров, которые мне близки – Алексей Алексеевич Шовкуненко, Альберт Михайлович Эрдели, Николай Петрович Глущенко.

– А импрессионизм или символизм Вас не приводят в восторг?
– Фактически, это одно из самых сильных разочарований, которое у меня было, это импрессионисты.

– Почему?
– В репродукциях они великолепно смотрятся, живьем – очень редкие работы. Начиная с первой выставки импрессионизма 1874 года. Очень небольшой период с середины 70-х годов до середины 80-х годов. Это был пик импрессионизма.

– А арт-деко?
– Арт-деко я очень люблю, но, опять-таки, это отдельные художники. Я люблю творчество Густава Климта, Эгона Шилле, но, опять-таки, окружить себя ими, к сожалению, не могу. Эгона Шилле я обожаю, один из моих самых любимых художников. Это очень интересный художник, абсолютно специфический. Он не вкладывается в рамки так называемой «Венской Школы». Оскар Кокошка, Эгон Шиле – вот эти мастера мне близки. Помню свое впечатление от Эрмитажа: Василий Кандинский на фоне всех импрессионистов стал для меня открытием. Из всех импрессионистов Эрмитажа мне больше всего понравился Кандинский, хотя он не является импрессионистом.

– Подделки и нелегальная утечка произведений искусства из советских музеев времен перестройки. Имело ли это явление место? Преувеличен ли шум вокруг краж, воровства, подделок?
– Все, что стоит денег, все крадется. В том числе и произведения искусства. Действительно, в советское время были очень массовые продажи из советских музеев. Это период 35-39-х годов. В том числе государственный Эрмитаж лишился фактически лучших своих произведений. Были проданы работы Тициана, Рафаэля, чудом уцелели работы Леонардо да Винчи. Это приняло массовый характер. Пушкинский музей на Волхонке, Киевский музей западного и восточного искусства, изымались работы и продавались. Знаменитый диптих Кранаха был продан из музея Варвары и Богдана Хоненко.

– А в перестроечное время?
– Я знаю один-единственный факт, это был подарок, если не ошибаюсь, Арманду Хаммеру. Была подарена работа Александры Экстер из Государственного музея Украинского искусства. Это всплыло. Работа была изъята правительством Украины, на заре перестройки. Однажды пришел запрос из западных музеев: можно ли предоставить две работы Александры Экстер, которые хранятся в стенах Национального музея. Первая, это знаменитый «Мост Севри», ранняя работа. И вторая. Смотрят по каталогам – такой работы нет. Как, у нас одна только работа! Вот, пожалуйста, у вас в начале 80-х годов было две работы. Потом выясняется, да, в 1984-ом году картина была подарена Арманду Хаммеру, когда здесь была выставка из его частной коллекции.

– То есть никаких криминальных, детективных, страшных историй нет? Кроме кражи в Одессе, которую мы все знаем.
– Были, действительно, очень печальные кражи. Крали Глущенко, крали работы Сергея Федоровича Шишко.

– Мы говорим про криминальную ситуацию на уровне государственной позиции.
– Насчет государства, думаю, сейчас этого нет. Свечку, во всяком случае, не держал. Эту историю знаю из первоисточника, насчет работы Александры Экстер. Это было решение на уровне правительства Украины. Когда привозились выставки того же Арманда Хаммера, большого друга Советского Союза, или выставки из коллекции Тиссена-Борнемиса, это действительно были глобальные события. Огромные очереди стояли.

– Что бы Вы хотели рассказать или сказать из того, что не вошло в интервью?
– Любите искусство. Предать могут все, искусство никогда вас не предаст и не изменит, оно всегда будет с вами.

– У Вас есть личная коллекция, Ваша собственная?
– Конечно.

– И она построена на ваших симпатиях, о которых Вы раньше сказали?
– Безусловно.